Анатолий Слепышев



Биография
Живопись
Статьи
Монография искусствоведа Елены Шунковой
Контакты
Цитаты

Художникк Анатолий Слепышев

Виталий Пацюков

Погружаясь в вещество мира...

«Погружаясь в вещество мира...»
Чжуан-Цзы

«Этот май, этот доисторический май —
и через десять миллионов лет...»
Виржиния   Вулф

Творчество Анатолия Слепышева принадлежит к образам пост-истории, когда обостряется метафизическая чувствительность к последним вопросам бытия и на их пределах обнажается живая ткань традиционных переживаний. Его пластика наполнена ферментом брожения, проникшего в дистиллированную жидкость монотонного шума времени, это превращение воды в вино — чудо преображения. Отсюда личные философские искания художника, глубоко уходящие в фундаментальные слои древних культур, неотделимые от «технологической» реализации художественных ориентиров. Созерцая картину мира и «прячась» при этом в формализованный живописный жест, он в реальности ищет опору в доренессансном художественном сознании и в магии сосредоточенности дзеновских коанов, когда нужно совершить хлопок одной ладонью. Используя принцип дополнительности, Анатолий Слепышев органично соединяет эти внутренние погружения в «великое ничто», в его возможности и освобожденную энергию с ценностями классического авангарда. Его инструментарий опирается на «прием», термин из восточных единоборств, семантически сближающийся эйзенштейновским «аттракционом», буквально проникая в пространство композиции, когда человек, художник вступает в подлинный диалог с миром, порой даже сливаясь с ним, нарушая конвенцию стиля.
В этом видении встает естественная всеобщность образов, принимающая характер узнаваний, но снимающая при этом конкретность воспоминаний и открывающая универсальные модели сюжета и его жизни в пространстве. Безусловно, эта художественная система связана со временем и стилистически близка неоэкспрессионизму — не случайно художник часто упоминает имя Фрэнсиса Бэкона, рассматривая его психически напряженные конструкции как возможность выхода к новым стратегиям. Она актуализирована ситуацией, когда предчувствуются коренные перемены, происходят глубокие сдвиги и возникают контакты с архаическими культурами, — когда все трогается со своих привычных мест, как сегодня в России.

Форма теряет свой эволюционный пафос, наполняется единством с «живыми» состояниями мира, пронизанного внутренними энергиями и непрерывностью творения . Но  в этой «актуальности»и в этом присутствии сущего в настоящем таятся глубокие слои реликтового сознания, где способны встречаться пластически «телесный» жест греческого «технэ» и условное касание восточного каллиграфа, осуществляющие «тактильность» искусства, его подлинность и идеальность. Это, несомненно, поэтика вечных и неизменных начал жизни, проходящих как катарсис через хаос и алогичность и ведущая, в конечном счете, к глубоко положительным результатом, к той живой гармонии, где все — в ожидании и предстоянии. Вечное в искусстве Анатолия Слепышева проявляется в ритмическом возвращении одних и тех же мотивов, манифестирующих дороги, подъемы и спуски, скрещения, пространства встреч и прощаний, генерирующие первосхемы истории и бытия и сближающие в нашем постмодернистском горизонтальном сознании сюжет романса с библейской притчей. Профанность ситуаций в этих «иконологических» композициях, граничат с откровением,, обретая способность обнаружения иных измерений в прямых реалиях — куста у дороги, стертых сандалиях путника или  лошадиной упряжки. Все здесь реализуется в материальной убедительности, сквозь которую просвечивает феноменальность мира — его архетипичность и одновременно его незавершенность.

Искусство Анатолия Слепышева — это тактика освобождения материи, оно явлено ее высвобождением из-под ига презренной пользы через ответное околдовывание чарами живописи, через очаровывание уже существующего текста — реликта бескорыстной ворожбой ритмическими жестами кисти. Здесь сама технология преодоления материала силой вещего ремесла через секреты исполнительства, сходным с музыкальным исполнительством, становится ритуальным «деланьем». Словно ископаемый свиток, весь в срезах времени и культуры, рассматривается живопись Анатолия Слепышева на просвет закатного отсвета нашего тысячелетия, ведущего диалог с, казалось бы, давно ушедшим, «утраченном» утром працивилизаций. Жестовая магия написания картин — протранство — притч, акт впечатывания в сырую матрицу вещества неведомого разрозненно-связанного текста-послания — это почерк, который стремится к профетичности интонаций. Почерк — прием Анатолия Слепышева не только вспоминает, но и предсказует, уподобляя живопись тайнописи, отсылая искусство к тем знакам и следам, смыслы и раны которые давно присутствуют в ткани земли.

В этой поэтике ищет себя язык универсализации и уничтожения всяческих границ, где внутреннее непосредственно переходит во внешний мир, а внешнее обретает внутреннюю энергетийность. В художественной системе модель мира превращается в психофизическую структуру со множеством пластических и смысловых выходов, наделяясь гравитацией самого красящего вещества, но и освобождаясь при этом, претворяясь в свободу. На смену восприятия времени как чистой последовательности Анатолий Слепышев в наше искусство и наше сознание привносит ощущение единой целостности, единой точечности в его фазовой автономности, где ничто не исчезает - и повозка с лошадью движется в сторону брейгелевских слепых, ощупывающих мир, его рельеф, его ткань как живую сущность.

Анатолию Слепышеву удается превратить пластический язык в объект, материализовать его — и здесь его можно считать абсолютно концептуальным художником, интегрирущим чувственное и интеллектуальное начало. Трансформируя темы китайской средневековой повести, рыцарского романа и русской классической прозы XIX столетия, двигаясь «осевыми» стратегиями в визуальной культуре, он демонстрирует возможность пребывания в различных временах сразу — пребывая в трансперсональном. Чувство синхронной целостности, актуализированное постмодернистской рефлексией, позволяет Анатолию Слепышеву осуществлять странствия в истории и в интеллектуальных пространствах времени, превращаться в паломника в магические страны «свидетельств вечного», когда погружение в прошлое и касания будущего органично совпадают, когда припоминание и предвидение взаимодополнительны, где образы культурной памяти и интуиции, вещной сделанности и идеи смысла сливаются в чудесную органику загадочного сплава.

Виталий   Пацюков